Зара Валиева

Цхинвал. Мама нажарила русским солдатам котлет. Ей помогала тетя Зина. Передала мне баночку варенья. Из роз. Символично. Саакашвили устроил у себя «розовую революцию», а мы его розы закатали в банки, а потом съедим…

Во дворе русские солдаты. Сперва они нас остерегались, теперь завтракаем вместе, обедаем и ужинаем. Наши мужики пытались угощать их вином и водкой, но командир настоятельно просил не делать этого.

Сообщается, что Цхинвал полностью освобожден от грузинских захватчиков, но это не так. В городе продолжают находить грузинских военных. Много пленных… Хорошо бы заставить их убирать город. Все улицы в разбитых стеклах, ветках, осколках снарядов, парки в поваленных деревьях.

Руслан Гусаров

Цхинвал. Российские войска все идут. Знакомый военный говорит, что теперь их вряд ли кто остановит. Скорее всего будут брать Гори: там у грузин мощная артиллерийская бригада, склады и все такое.

Мы слышим целый день, как по этим грузинским силам работает наша артиллерия. Жители Цхинвала с особым упоением наблюдают за работой российского «Града».

Едем снимать городские окраины. Там много погибших грузинских солдат. Выезжаем в район хлебокомбината. Здесь ­огромная лужа. Где-то прорвало старый водовод.

В луже стоит сгоревшая «копейка». Петя показывает — смотрите, на заднем сиденье трупы сгоревших детей! Но на это невозможно смотреть. Отворачиваюсь…

Справа перед выездом на трассу подбитые и брошенные грузинами танки. В них копошатся военные. Проезжаем еще метров триста и в нос бьет тошнотворный трупный запах. Оглядываемся — вокруг более двух десятков убитых грузинских солдат. Дышать невозможно.

Илья Индуашвили

Гори. На третий день я начал собирать вещи, чтобы уложить в машину и вдруг услышал страшный грохот. Выглянул — люди смотрели куда-то в небо. Потом знакомый сказал, что самолёт сбросил три бомбы, которые упали недалеко от военной части на жилые дома. Мы побежали в ту сторону и издалека увидели, что несколько квартир горят, а из домов все двери и рамы выпали вниз — на землю. Увидел несколько трупов и плачущих людей. Одну старушку оттащили от горящего дома и уложили в машину скорой помощи. Не знаю, что с ней стало, но вряд ли она могла выжить: 80 лет, и всё тело в крови.

Я побежал домой. У нас не было подвала, а выехать в село я не мог, потому что дорога проходит как раз через те кварталы, которые бомбили.

Зашторили окна, ставни, легли на пол у железной входной двери с женой, прикрыв телами детей — Хатуну и Гочу. Девочке 9 лет, а мальчику 5. Потом мне ­сказали, что надо было лежать на полу у окна — так якобы безопаснее. Почему — не знаю.

Наконец всё стихло. Люди бежали из города. Я тоже сказал, что в городе оставаться опасно. Мы вышли во двор, сели в машину и я рванул. В фильмах видел, что когда бомбят, надо ехать на большой скорости. Одного попутчика смог взять, но не больше — места не было. Забрали только деньги и драгоценности — что было.

Центральная площадь Гори. Судя по этим пулевым отверстиям, здесь шли уличные бои

Тамрико

Тбилиси. Днем мы ходили к нотариусу, чтобы оформить доверенность на нашу питерскую квартиру. Тогда наш родственник сможет ее продать в случае чего. У нотариуса битком: все оформляют доверенности на детей. Так напуганы, что готовы отправить детей с незнакомыми людьми. На даче, где никого больше не видишь, война идет по телевизору, а здесь она уже совсем рядом.

Вечером говорят, что русская армия идет на Тбилиси. Ходят какие-то ужасные слухи. Я, чтобы это слухи опровергнуть, звоню другу из МИДа. Он все только подтверждает, и от этого становится уже совсем страшно. Пишу полупрощальное СМС и делаю рассылку. Собираю сумку. Дедушка пошел в погреб, я за ним. Выпиваем с ним по рюмке чачи. «Ничего не бойся», — говорит дедушка. Я вдруг начинаю петь песню из «Белорусского вокзала» и когда пою про то, что «над нашей родиною дым», начинаю реветь. Бегу в сад, чтобы никто не увидел.

Софико Шеварднадзе

Москва. Просыпаюсь с опухшими глазами. Хочется включить ТВ и обнаружить, что это был плохой сон. Но там всё по-прежнему. По CNN русские танки куда-то движутся. Звонок из Зугдиди:

«Они вошли в город, но никого не трогали. Люди сразу сдались. Они заняли полицейские участки».

CNN продолжает говорить о российской агрессии. Вести продолжают говорить о геноциде в Цхинвали. BBC говорит о возможных глобальных осложнениях этого конфликта. А у меня в голове не укладывается, что это всё на самом деле происходит. И в этот момент мне всё равно кто виноват! Мои люди умирают… Все мои друзья, которые имеют или не имеют отношения к грузинскому правительству — там. И непонятно, что будет завтра.

Звоню деду. Тот очень спокоен, но я чувствую его хорошо и понимаю, что он доведен до отчаяния. Говорит мне: «Ну что поделаешь, детка.. Всякое бывает».

Мне приходят 2 эсэмэски. «Вон из России! Убирайся! Наши», «Чемодан. Вокзал. Тбилиси. Убирайся. Наши». Впервые я испугалась за себя. Как дальше жить? Будут ли гнать грузин?

Звоню другу, плачу, говорю про эсэмэски, про то, что русские танки у Тбилиси и что Тбилиси — не Зугдиди. Если те зайдут, будут серьезные столкновения. «Софочка, да не волнуйся ты, хотят Мишу, никто не хочет зла грузинам». Допустим. Но мне от этого не легче.

12 августа

Владимир Соловьев

Тбилиси. Во вторник 12 августа в Тбилиси прошел массовый антивоенный митинг. Тысячи людей вышли на проспект Руставели перед зданием парламента с лозунгами «Stop Russia», «Ivan — go home» и «Take back your peace killers!». Власти организовали подвоз и раздачу грузинских флагов. Выступало руководство страны, включая президента Михаила Саакашвили, и грузинская интеллигенция. После Саакашвили рассказывал мне, что его мать была против митинга — боялась, что российская бомба упа­дет прямо в толпу: «Но народ вышел на улицы, чтобы доказать, что он не боится». Люди приходили к Парламен­ту вместе с детьми. Я слышал, как они спрашивали своих родителей: «А когда русские придут, мы чем защищаться будем?»

Алан Пухаев

Цхинвал. Видел надпись на одном доме: «Осетия не продается». Почему-то на ­английском. В городе еще лежали трупы грузин, сгоревших в танках. Лица черные, как у негров. А мы с ­жур­налистом подошли к одному, задрали ­штанину — белый он, это лицо от огня ­потемнело. Вот все и говорили — негры, негры…

Зара Валиева

Цхинвал. Убили грузинского снайпера. Он стрелял по нашим ребятам из кафе «Бавария». Успел скинуть одежду, прежде чем к нему ворвались ребята. У них одна история на всех — я местный, скрываюсь от расправы осетин. Нелепая версия… Местных грузин все знают. Никто их преследовать не собирался. Его застрелили.

Многие дома на юге Цхинвали теперь выглядят так — именно эта часть города больше всего пострадала от бомбежек

Руслан Гусаров

Цхинвал. Всю первую половину дня пытаемся узнать сводки с мест боев. Но военные молчат словно в рот воды набрали. Вся информация о боевых действиях только из Москвы, по самым серьезным каналам.

Но мы уже знаем, что спецназ, в том числе и чеченские батальоны «Запад» и «Восток», должны были отработать по Гори. Знаем также, что наша армия все эти дни воевала не только на территории зоны конфликта, но и разрушала инфраструктуру грузинских войск на их территории. Наши бомбили колонны с резервистами, взрывали стратегические мосты, даже порт Поти долбанули. Чтобы грузины помощь с моря не могли принять, чтобы топлива у них не было, или чтобы нефтепровод из Баку не работал?

Тамрико

Тбилиси. Сегодня с утра и я услышала взрыв. Мама начала кричать, что надо было меня вывезти куда-нибудь. А я рада, что мы все вместе. Нуки написала, что она обвенчалась накануне. Они, конечно, не стали устраивать свадьбу, но хотели посидеть немного в кафе «Марджанофф Экспресс» у Театра им. Марджанишвили. Не успели они заказать шампанское, как полиция попросила всех разойтись по домам. Ожидался штурм города. Потом они пошли к родителям жениха, но район, в котором они живут, в ту ночь мог оказаться не самым безопасным, и они пошли к родителям невесты. Они вообще-то в Париж собирались после венчания, но все рейсы отменены.

Объявили о завершении «операции по принуждению грузинского правительства к миру». Нанико звонит и поздравляет, у соседей дети кричат, что война закончилась. Смешно очень. Я не верю в это. Еще с утра сбросили бомбу в самый центр Гори. Голландский журналист погиб. Больница горит. Там тоже все операции завершились?

Софико Шеварднадзе

Москва. Я опять плачу. Подруга Лена говорит, что грузины должны понять — дело не в нас, у нас сумасшедший президент, он это заслужил.

— А как же мы, Лена? Мы тут при чем?

— Ну вы же его терпели 5 лет! Разменяли Россию на Америку.

Я не совсем понимаю, что лучше делать: доказывать, что происходит огромная трагедия, последствия которой катастрофичны для моей страны и для нас, и дело вовсе не в Саакашвили, — или лучше молчать, потому что они всё равно не поймут. Из моих друзей все сочувствуют, все! Но понять, что переживаю я, а тем более — люди, которые живут там, они не могут.

Входим в кафе. Знакомый с улыбкой показывает мне обложку «Коммерсанта». Там Миша укрывается от бомб. Все смеются: типа так ему и надо. А я не помню когда последний раз чувствовала себя такой униженной.

13 августа

Нодари Цхвирашвили

Тбилиси — Гори. На въезде в Гори войска — танки, солдаты. В большинстве своем, кстати, не русские. Кто-то из них охотно общался — кто-то не очень. Тот, с которым я говорил, был дагестанцем. Рассказал, что служит по контракту, в месяц ему дают 25 тысяч рублей. Мы с ними душевно поговори — дескать, зачем воевать. Потом ему, впрочем, крикнули, чтобы перестал разговаривать. И тут с их тыла подъехала «нива» — с осетинскими номерами и надписью «Пресса» на стекле. Из машины вышли двое — один молодой с автоматом, другой постарше — с пистолетом в руках и видеокамерой. Подошел, начал снимать, потом пытался журналистов разогнать — грузинских, иностранных. Ругался, матюкался, пару раз в воздух выстрелил. Погнался за оператором Rustavi 2, хотел камеру отобрать, даже выстрелил в него, но не попал. Второй попытался угнать «ниву» телекомпании «Имеди» — в конце концов, они джип какой-то другой компании забрали. Российские солдаты не вмешивались — говорят, не наше дело.

Алан Пухаев,

По дороге домой в Петербург. Уехал. На учас­тке дороги, которая идет в объезд грузинских сел, нас обстрелял самолет. У нас было две легковых машины и 5 военных камазов, один загорелся. Моей машине досталось осколками.

Меня слегка контузило — секунд на десять потерял сознание. Пришел в себя, смотрю, машина рядом горит, скомандовал — вперед! Машина взорвалась через несколько минут. А мы гнали без остановки, пока не миновали простреливаемый участок. Во Владикавказе починил машину, стекла новые вставил, но следы от осколков видны все равно.

Звонил мой друг — грузин из Зугдиди. Сказал, что мирных людей наши войска не трогали, только склад с оружием опечатали. Он сам в Петербурге живет, а туда семью на лето отправил. Очень печальный. Спрашивает меня: «Если бы мы с тобой там встретились, мы бы друга друга убили?»

Я говорю: «Если бы мы встретились — я бы тебя убил, потому что мы могли встретиться только на земле Осетии, потому что осетины к вам на вашу землю воевать не ходят. Мне бы пришлось защищать родину, и я бы тебя убил первым».

Но все равно мы друзья.

Группа судебно-медицинских экспертов Генпрокуратуры РФ осматривает трупы грузинских солдат в сосновой роще на окраине Цхинвали

Руслан Гусаров

Цхинвал — Джава. К нам накануне добралась смена. Мы покидаем Цхинвал и пытаемся выехать в Джаву. Едем через грузинские анклавы. Тамарашени, Ачабети, Курта, Кехви… Грузинские надписи на магазинах и учреждениях. Вдоль дороги — горящие дома грузин. В селах продолжается зачистка. Иногда слышна стрель­ба. Видим и мародеров на веломопедах и пикапах, груженых домашним скар­бом. Вскоре после нашего отъезда узна­ем, что мародеров начали расстреливать на месте.

Вернутся ли сюда мирные жители-грузины? Виноваты ли они, и в чем?

Встречающиеся нам осетины говорят, что не намерены больше пускать сюда грузин, которые стреляют им в спину. Скоро Кокойты заявит, что 18 тысячам осетинских беженцев, изгнанных грузинами из их сел, тоже надо где-то жить… Это война. Точнее, ее последствия.

Софико Шеварднадзе

Москва. Звонит подруга детства в 4 утра и спрашивает:

— Соф, точно нас не будут бомбить? Над нами летают самолеты.

Я не совсем понимаю какой ответ дать.

— Анечка, не будут. Говорят, что только Саакашвили хотят, а грузин не будут трогать. И понимаю, что эта фраза её тоже не утешит, потому что для любого грузина очень сложно переварить сам факт, что даже если не будут бомбить Тбилиси, сегодня, в 2008 году, 2/3 Грузии контролируют русские танки.

Встала утром и опять — к телевизору. На ТВ информация о том, что война между Западом и Россией продолжается. И нет ничего страшнее, чем понимать, что твоя страна стала разменной картой между двумя большими мальчиками, которые соревнуются кто сильнее. И всем всё по фигу!

Снова звонят: говорят, что начались изнасилования женщин, мародерства, убийства. Якобы россияне запустили наемные чеченские группировки. Все в ужасе, плачут. Мне сообщают, что у меня умерли 2 друга.

Во мне больше не осталось слез и эмоций. Саакашвили говорит по Rustavi 2, что Россия устроила этническую чистку в Грузии. Медведев говорит, что Саакашвили совершил ужасный акт геноцида. Все СМС, которые мне приходят из Грузии, наполнены страхом, злостью, отчаяньем, болью, ужасом. И одним вопросом: «Что же с нами будет?»

14 августа

Владимир Соловьев

Тбилиси. Реанимационные отделения республиканской больницы в Тбилиси в те дни были завалены ранеными — военными и гражданскими.

Заместитель главврача по лечебной части, хирург Гия Мухашаврия говорил, что только в первые дни войны его больница приняла до 700 раненых. С пулевыми ранениями — единицы. Большинство солдат поступили с осколками, которые глубоко засели в разных частях тела и внутренних органах. Перед операцией всем больным делали компьютерную томографию. Ее результаты врач-радиолог Вахтанг Шелия показал мне на своем компьютере. Засевшие в тканях и костях инородные металлические тела сверкают на мониторе как маленькие звездочки. Они светятся в печенках, челюстях, желудках, а у некоторых даже внутри головного мозга. «Извлечь их оттуда невозможно. Мозг — слишком чувствитель­ная штука,— объяснял Вахтанг. — Если этот человек выживет, то будет носить ­осколки в голове всю свою жизнь». Врачи называют ранения странными — это не пули, но и не обычные осколки от снарядов и бомб. «Такое ощущение, что эти бомбы приспособлены для того, чтобы ­нанести максимальный ущерб именно живой силе», — говорит Гия ­Мухашаврия.

Позже президент Грузии Михаил Саакашвили обвинил Россию в том, что во время авианалетов ее авиация применяла запрещенные кассетные бомбы. Так или иначе, но когда на центральную площадь Гори упала авиабомба, убившая голландского журналиста и нескольких местных жителей, стены близлежащих зданий изрешетили тысячи мелких свинцовых горошин. Их можно было найти повсюду: внутри квартир, магазинов, банковских офисов.

Тамрико

Тбилиси. Смотрели новости из Гори. Вдруг корpеспондентка исчезла из кадра, камера упала. Оказалось, что ее ­ранило в руку снайперским выстрелом. Она берет микрофон, продолжает эфир, другие журналисты перевязывают ей руку…

Я  шла мимо детского сада. Туда заселяли беженцев. Из дома напротив им ­выносят одежду и матрасы. Еду и воду. Мальчик лет 5-6 плачет, его пытаются успокоить дети по старше. И взрослые, и дети — все в домашних тапочках.

В городе у многих вывешены груз.флаги, в основном с черными лентами. Сегодня второй день траура.

15 августа

Владимир Соловьев

Тбилиси. Работа грузинских журналистов поражает воображение. Они не вылезали из прямого эфира и все дни практически в режиме он-лайн вели репортажи с ок­раин Гори, из взятого российской армией Зугдиди. Кадры о том, как во время выхода в прямой эфир журналистку первого грузинского канала Томар Урушадзе снайпер ранил в руку показали все без исключения. Еще одним телевизионным хитом стала чудом добытая пленка, на которой российские солдаты засняли себя в казармах грузинских военных. «Посмотрите как эти пидоры здесь жили. Все смотри­те, — комментировал голос за кадром. — У них были ох…ные кровати, а командиры отделений жили отдельно. Не то, что мы как бомжи. А итог? Они все прое…ли! И всегда будут прое…ть». Кадры с российскими военными, переобувающимися в трофейные вражеские ботинки, показали сотни раз.

Тамрико

Тбилиси. Сегодня стало ясно, что война не закончилась. Нет сил смотреть на то, что происходит с людьми в Гори.

Половина российских войск, которая стоит в Гори, одета в грузинскую форму. На них нашиты грузинские фамилии. У одного русского солдата в кармане золотая вилка. Корреспондент спрашивает:

— Где вилку взял? Где вилку спер? Где взял? Зачем тебе вилка?

Мне кажется, у журналиста истерика.

Меня раньше успокаивал этот дневник. Теперь я завожусь. Я не могу спокойно записывать это все. А я ведь еще не знаю что с людьми в Цхинвали. Про них нам не рассказывают.

Нанико звонит отец и говорит, что русские войска двинулись из Гори и стоят теперь чуть ближе к Тбилиси. Мака, у которой болит сердце все эти дни, уже не реагирует на эту информацию. Мне же резко захотелось домой. Я уезжаю на дачу. Радио в такси сообщает, что в Гори убит мир­ный житель, который работал на местной телебашне.

16 августа

Тамрико

Тбилиси. Вчера в Грузию приезжала Кондолиза Райс. До нее был какой-то сенатор. Такое впечатление, что они все по очереди дежурят у кровати умирающего. Или стерегут Тбилиси от штурма и бомбежки. Еще вчера русские должны были вывести войска, но они все стоят. Толку от приезда Райс мало. Бомбили лес в Боржоми. Там —страшный пожар. Взорвали железнодорожный мост в Каспи. Теперь бабушкина сестра с мужем не могут добраться домой, в деревню под Батуми. Поживут у нас.

По ТВ показывают, как русские солдаты вывозят из квартир в Гори посуду, одежду и унитазы. Подруга из Питера пишет, что не верит, что унитазы — это такая журналистская утка, чтоб унизить армию противника. Нет, Катя, утки были в больнице, которую взорвали, а унитазы снимают и везут на танках и грузовиках. Их видно в кадре.

Беженцев уже больше ста тысяч. Как во время войны в Абхазии. Многовато войн для такой маленькой страны.

17 августа

Тамрико

Тбилиси. Сегодня приехала Ангела Меркель. Ее очередь дежурить. Мы все ждем , что вот теперь что-то изменится. Уже давно подписано соглашение из шести пунктов. Один из пункетов — вывод войск.

Мы простые люди, мы мало что понимаем в соглашениях, актах, пактах, но мы знаем, что значит слово, а Ангела Меркель сказала, что Медведев ей обещал начать вывод войск из Гори, Поти и других мест. Мы ждем. Мы целыми днями ждем.

18 августа

Тамрико

Тбилиси. Уже давно утро начинается с того, что я выхожу на балкон, кричу тем, кто на первом этаже:

— Ну что, ушли?

— Нет пока.

Лес все еще горит. Туда не могут подъехать пожарные, дороги перекрыты. Вспоминаем, как в фильме «Отец солдата» герой говорит танкисту, который хотел немецкие виноградники переехать: «Это же виноград, слушай. Он же живой. Ты его не сажал, не пахал, ты только кушать любишь». Жалко лес. Там — вековые деревья.

Банально, но мне сняться военные самолеты, взрывы, нас допрашивают люди в форме, в голове голос Никиты Михалкова: «Любите русского солдата!»

Сосед Нанико, известный археолог, был в экспедиции еще до начала войны. Где-то в Грузии, где не ловит телефон, нет ТВ и интернета. Когда он узнал, что тут творится, он умер от сердечного удара. Сегодня его хоронят.

Жительница одного из многоэтажных домов на юге Цхинвали. К ней на кухню влетел снаряд

Софико Шеварднадзе

Москва. За эти дни я слышала всё:

«Миша псих»

«Путин монстр»

«из-за одного человека такое заварили»

«Извини нас, Софочка, ради Бога!»

«А русские танки и не собираются оттуда выходить»

«Ну а что же вы с осетинами сделали»

«русские агрессоры! И с них спросится, 21 век в конце концов!»

«Вонючие грузины!»

«да Грузии вообще уже давно надо войти в состав России!»

«Ну и где же эти ваши американцы?»

Нас, грузин в России около миллиона. И, возможно, нас и не будут гнать и трогать. Вопрос в другом: «как с этим жить после всего ,что произошло»? Эта рана, которая как будто зажила за 15 лет, опять открылась и стала ещё глубже и больнее, чем когда-либо. Мне стыдно перед моими друзьями осетинами, мне больно за моих друзей в Грузии, я не знаю как объяснить моим русским друзьям, что я переживаю. Мне не понятно как дальше жить.